– Мне нравится, – с усмешкой заявляет мужчина, – как ты на меня реагируешь. Но в тебе чувствуется строптивость и жажда борьбы. Кем ты была в прошлой жизни?
Я недоуменно моргаю. В смысле – в прошлой?
Мужчина, легко прочитав на моем лице непонимание, нетерпеливо морщится и снисходит до скупого объяснения:
– До того, как ты попала в “Элизиум”. На мою экспериментальную территорию.
Что? Мои глаза еще больше расширяются. Судорожно роюсь в своей памяти, анализируя, почему произнесенное вслух название вызывает у меня паническую волну ужаса и желание бежать, как бегут звери, не разбирая дороги, спасаясь от пожара, и падают в не замеченную ими пропасть. Я уже тут, на краю.
– Ну же, – резко падают слова, рука на моем подбородке угрожающе сжимается, становясь еще тверже и опаснее, как и ее владелец.
– Я… Охотница, – цежу сквозь зубы, понимая, как смешно теперь звучит мой статус. В этой клетке.
Громкий довольный смех раздается в пустой безликой комнате, такой неуместный в безжалостной давящей до сих пор тишине.
– Вот это да, – отсмеявшись, заявляет мой собеседник неожиданно мягким голосом, от которого волоски на коже моей топорщатся, а вслед за этим и я поневоле начинаю дрожать. Такой тон, чувствую я, для меня ничего веселого не несет однозначно. “Бежать!” – по-прежнему вопит во все горло мое подсознание.
– Что ж, теперь твоя роль значительно поменяется…
Голос мужчины меняет модуляции, становится ледяным и равнодушным, как будто это не он только что так веселился от моих слов.
– Твоя жизнь, детка, теперь принадлежит мне, и я твой хозяин, учитель… а может, немножко и мучитель. По крайней мере, предыдущие Жертвы примерно так и говорили… пока еще могли разговаривать. Но ты мне нравишься, что даже удивительно, поэтому, возможно, я разрешу тебе поговорить подольше. До того, как займусь тобой всерьез.
Отпустив мой подбородок, мужчина встает, небрежным жестом засовывает руки в карманы брюк, при этом продолжая пристально наблюдать за мной, за моей реакцией на его слова. Мне страшно до беспамятства, но в то же время ярость начинает бушевать в моей груди так, что проходит и дрожь, и чувство беспомощности.