– Простите, – девушка-продавщица поставила передо мной бумажный стаканчик с экспрессо. – Но последнюю сосиску забрал… э… господин.
Я медленно обернулась.
Господин. Матерь моя! Только сейчас обратила внимание, что этот ненормальный, он… в коже! Какие-то невообразимые джинсы с защитой на коленях, черная футболка – и рядом на скамейке кожанка, шлем… И перчатки.
Придурок! По такой жаре! Мужик, э-эй! Июль. Ты под Сочи!
Мужчина, поймав мой взгляд, интенсивно и зло задвигал челюстями… И подавился. Прокашлялся. Сделал глоток воды.
– Говорят, – проворчал он гулко и низко, – если человек подавился, это значит, что кто-то жадничает!
Жадничает?! Да у меня с утра, как я под Джубгой в пробку встала, и маковой росинки во рту не было! А серпантин тянулся и тянулся. Это же не езда, а полный ездец! А этот… отнял. И ест. Жрет! Сосиску.
Мерзавец.
– Хотите?
И он, поднявшись, протянул мне остаток МОЕЙ поруганной сосиски.
КОЗЕЛ!
Мужик отпрянул от моего взгляда. Запнулся о скамейку. Чуть не навернулся, удержал равновесие. И… булка полетела в одну сторону, сосиска – в другую. А кетчуп и горчица чудеснейшим образом украсили его черную, на вид совершенно простецкую футболку.
– Й-йес! – вырвалось у меня.
Да, нехорошо получилось. Да, стыдно даже. Особенно когда я поймала на себе укоризненный взгляд – странно даже, что у этого медведя оказалась настолько выразительная мимика.
Он не выругался, только вздохнул. Проворчал:
– Поел, называется.
И одним плавным движением стянул футболку. Развернулся огорченной спиной. Поднес пострадавший трикотаж к носу. Зачем-то понюхал.
Мама… моя. Я сглотнула. Это же просто мужчина мечты. Его же рисовать надо! У меня просто кончики пальцев зазудели. Вот так рисовать, спиной. Как у него напряглись мышцы. О! Его косым мышцам просто оды слагать надо!
Я шумно выдохнула. Мужчина плавно, словно выполняя па на уроке хореографии, развернулся. (Господи, какой бред! Этот дубо-медведь и танцы, вот же примерещится после серпантина и плохо спатой ночи!) Синие глаза, ехидные, насмешливые, уставились на меня.
Поняла, как выгляжу. Чучелко-чучелком, взмыленное, после дороги в полторы тысячи километров, рыжая беда закручена в дульку повыше, чтобы в глаза не лезло и шея меньше потела. На лице – ни грамма того, что делает женщину привлекательной. Даже туши. И эта нечеловеческая красота смотрит на мужчину. И только что слюни не пускает.